Еврейское счастье
Окна нашей комнаты в щипковской коммуналке выходили во двор, на глухую стену соседнего дома. К этой стене лепился маленький ветхий домик – не просто маленький, а крошечный, наподобие домика дядюшки Тыквы из сказки про Чипполино. Я любил смотреть на него из окна, придумывая истории про маленьких существ, эльфов и гномов, которые там живут.
На самом деле в домике жили дядя Лева и тетя Рахиль, которых я прекрасно знал. Они, и впрямь, смахивали на сказочных гномов – в мои пять-шесть лет, поровнявшись с ними, я почти не ощущал разницы в росте. Это были два крошечных человечка, тихих и как будто чем-то напуганных. По отдельности я их никогда не видел, и они походили друг на друга, как брат и сестра. Тогда они казались мне совсем старенькими, вот-вот рассыплются от ветхости, как и их домик. Но сейчас я понимаю, что им было где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью, совсем не возраст по нынешним временам.
Наверное, оба они были на пенсии. Я видел только, как они, и зимой и летом одетые в заношенные до блеска черно-серые пальто, он – в шляпе, она – в платке, ходили в наш гастроном на углу и обратно домой. Говорили они тихо-тихо, почти шелестели. Из всех живших на улице Щипок с ними общалась, мне кажется, только моя бабушка Соня. Почему-то она их привечала, и иногда они на непонятном мне языке шептались в углу нашей комнаты. Если кто-то в это время открывал дверь, дядя Лева и тетя Рахиль пугливо втягивали головы в плечи и от смущения становились совсем уже микроскопическими. После их ухода бабушка бормотала:
– Что за люди, а зохен вей! От них умерли даже наши мухи. Опять пришли – и опять про то же: что колбаса в гастрономе дорогая, как у тети Песи золотые зубы, и что они ходили за мацой в синагогу…
Но потом они появлялись снова – наверное, потому что бабушка их жалела. Иногда она приглашала их, когда у нас собирались гости. В компании наших родственников дядя Лева и тетя Рахиль окончательно терялись, стеснялись своих перелицованных одежд и явно мечтали сделаться невидимыми. Их бедность, и правда, была какой-то несусветной – даже мы, семья из четырех ртов на одну отцовую зарплату и мизерную бабушкину пенсию, на их фоне казались богачами. Помню, в один из праздников они подарили мне игрушечку, тоже очень маленькую. Я сильно удивился, но бабушка, подталкивая меня в спину, прошипела:
– Не делай людям инфаркт, шлимазел! Скажи им «спасибо»! Они на эту твою игрушку оторвали от себя.
Я, конечно, поблагодарил их за подарок, хотя смысла бабушкиной фразы не понял, и потом долго представлял, как дядя Лева и тетя Рахиль отрывают от себя игрушку, словно пуговицу от пальто.
А еще несколько раз они приносили нам халы – плетеные сдобные булки, которые оглушительно благоухали, и бабушка всегда разрешала мне отщипнуть от них первый кусок. «С праздником!» – шелестели при этом дядя Лева и тетя Рахиль, и я никак не мог взять в толк, с каким именно праздником они нас поздравляют. Я, советский мальчик, знал тогда только четыре праздника: свой день рожденья, Седьмое ноября, Первое мая и Новый год.
По вечерам в пятницу в их крошечном домике обязательно зажигались свечи. Я не знал, зачем жечь свечи, когда есть электрическая лампочка под потолком, но всякий раз напряженно ждал этого момента и потом, навалившись на подоконник, вглядывался в волшебное мерцание за чахлыми занавесочками – до тех пор пока меня не отправляли спать.
И вдруг, в какой-то момент, дядя Лева и тетя Рахиль исчезли. Пропали – будто никогда и не жили на нашей улице. Быть может, им дали новую жилплощадь, поскольку в их домике, стоявшем на земле без фундамента и со стенами – хрупкими как яичная скорлупа, жить, вероятно, было уже нельзя. А может, они умерли в один день или пропали сами по себе – уменьшились до такой степени, что их сослепу затоптали прохожие. Вслед за ними исчез и домик, их нелепая хибарка, в которой по пятницам загорался волшебный свет. Наверное, ее разобрали, причем очень быстро, потому что и разбирать-то там было особенно нечего.
Я вспомнил о дяде Леве и тете Рахиль, когда начал рисовать свою серию «Еврейское счастье». Из тех, кто мог бы о них рассказать поподробней, в живых никого уже не было, и недостающие штрихи к их портрету я домысливал сам. Судя по всему, они были глубоко религиозными людьми. Детей, какой-либо родни у них не имелось. Они жили тихо, неинтересные никому – даже антисемитам. Пара очень маленьких евреев из очень маленького домика. Но тогда я не знал, что они евреи. И не знал, что у меня еврейская бабушка. Я рос советским мальчиком и верил в дружбу народов.
А сейчас я все чаще думаю, что дядя Лева и тетя Рахиль были по-своему счастливы. И это чудо, что когда-то они смогли найти друг друга.
